Бранил гомера

id77

Здравствуйте уважаемые.
Продолжем с Вами читать вместе «Евгения Онегина». В прошлый раз остановились вот тут вот:http://id77.livejournal.com/850894.html
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокой эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
То, что Евгений не мог отличить ямба от хорея говорит о том, что все-таки в его образовании были пробелы, а главное, он был чужд стихосложению, и всего того, что с ним связано. И ямб и хорей – это стихотворные размеры. Ямб – самый простой размер, который широко и всячески распространенный. Это двухсложная стихотворная стопа с ударением на втором слоге. Вот пример пятистопного ямба:
Волчица ты! Тебя я презираю!
К Птибурдукову ты уходишь от меня!
У Хорея же, ударение идет на первый слог. Пример:
В небе тают облака,
И, лучистая на зное,
В искрах катится река,
Словно зеркало стальное
метрические стопы
Кто такой Гомер, я думаю, объяснять не надо (Его фамилия не Симпсон – сразу же говорю), а вот с Феокритом, думаю, знакомы немногие. Тоже грек, тоже поэт, который прославился своими идилиями. Я более подробно узнал о нем, когда был на прекрасном греческом острове Кос, где и творил этот поэт при храме Асклепия. И знаете, проникся. Место там такое, правильное…
Феокрит на Косе
Адам Смит – это фактически пророк и апостол современной экономической теории. Если у Вас в ВУЗе была экономика – вы читали работы этого шотландца. Ну хотя бы работу «О богатстве народов», которая была крайне популярна в те времена. Евгений, прочел оную (причем естественно на французском, ибо английский был не в чести) – и стал себя считать видным знатоком и учить отца.
Адам Смит
Кстати, судя по всему название этой книги Пушкин обыграл намеряно «мог судить о том как государство богатеет». Простой продукт – это земля, и это уже теории французских экономистов того времени. Тут Пушкин нам, видимо показывает, этакий конфликт более эрудированного сына с более патриархальным отцом. Но по сути, никакого конфликта нет,ибо автор иронизирует, называя Евгения «глубоким» знатоком. Да и мог ли юноша, поверхностно нахватавшийся знаний в основах экономики помочь избежать разорения своему отцу? Нет конечно, только в теории.
Но давайте процитируем на сегодня последнюю часть.
Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.

Овидий.
В общем, был Онегин не только сибарит и ленивый белоручка, но и коварный соблазнитель. О чем мы еще убедимся позже. Не только любитель, но и настоящий профи 🙂
Не все знают, кто такой Назон, но уж точно хоть раз слышали имя Овидий. Это один и тот же человек. Полное имя Публий Овидий Назон. Древнеримский поэт и острослов, один из самых известных и популярных, живший на рубеже 1 века н.э. Если не читали его метаморфозы – очень советую. И интересно, и они выступили примером для подражания для кучи авторов. Тот же Пушкин, насколько я знаю, очень любил и ценил Овидия. Науку страсти нежной он воспел, скорее всего, в другом своем известном крупном произведении «Науки любить». Или быть может в любовных элегиях.
Это я обнаружил, читая «Науку любви» в книге Издательства «Янтарный сказ», Калининград, 2002
При императоре Августе, фиг его знает почему, крайне популярный поэт был сослан в ссылку в Причерноморье в город Томы (ныне Констанца). Прикол в том. Что никакая это не Молдавия, а Добруджа, и более того, этот город на берегу моря, а не в степях. Бывшему в Кишиневе в ссылке Пушкину, сие абсолютно четко известно. Зачем он допустил осознанную ошибку – неясно. Хотя, смотря на его оценки по географии в Лицее, может быть ошибка была и неосознанная 🙂
Продолжение следует…
Приятного времени суток

Tags: Искусство, Книги

&nbspОн был глубокий эконом

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Этот штрих к портрету Онегина может многое рассказать и о самом Пушкине.
Юбилейная страда рождает очередные нелепости, которых вокруг Пушкина за многие годы и так накопилось немало. Некий пушкинист (надо думать, из тех, о которых Маяковский сказал: «Бойтесь пушкинистов») обнаружил и навязал двум солидным изданиям «открытие»: Александр Сергеевич Пушкин в молодости увлекался… пушками и артиллерией и является автором нескольких статей и даже книги в этой области, подписанных «А. Пушкин». Профессионалы без труда доказали, что эти труды принадлежат однофамильцу поэта — офицеру Андрею Пушкину.
Однако бывают и подлинные открытия, благодаря которым мы узнаем о Пушкине важные и неожиданные вещи. В 1930 году Павел Щеголев, известный историк и автор многих работ о Пушкине, опубликовал в «Известиях» статью «Пушкин — экономист». Щеголев обнаружил несомненно принадлежащие руке поэта краткие замечания на книгу декабриста Михаила Орлова «О государственном кредите», изданную в Москве в 1833 году.
Пушкин знал Орлова по Кишиневу, где боевой генерал, участник войн с Наполеоном, командовал дивизией. Активный участник тайных обществ, Орлов отделался после восстания декабристов полугодовым заключением в Петропавловской крепости, а затем был сослан в свою деревню. Николай I был много обязан его брату Алексею, который 14 декабря вывел на защиту царя свой полк. Алексей Орлов и вымолил брату мягкое наказание. В сельском уединении Михаил Орлов вернулся к наукам, которыми увлекался с молодых лет. Так появилась книга, которая в библиотеке Пушкина была в двух экземплярах. Один Орлов послал поэту в Петербург с дарственной надписью и с вплетенной в книгу рукописной главой, которую не удалось провести через цензуру. Второй экземпляр Пушкин, видимо, купил сам еще до того, как получил подарок. Он, похоже, прочел только первый десяток страниц и набросал несколько замечаний карандашом на отдельном листе бумаги. Щеголев был поражен основательностью суждений Пушкина. Его впечатления полностью подтвердились, когда более пристальному анализу их подвергли экономисты. Так, оказалось, что Пушкин был близок к некоторым оценкам, содержащимся в рецензии на рукопись Орлова, которую дал самый крупный русский экономист того времени академик Андрей Шторх. Пушкин эту рецензию читать не мог. Разумеется, заглавие статьи Щеголева «Пушкин — экономист» не надо понимать буквально. Ничто не было так чуждо поэту, как ученый педантизм.
Публицистика Пушкина обычно меньше интересует читателей, чем поэзия и художественная проза. Между тем она так же, как и художественные произведения, поражает умом, юмором, меткостью суждений и яркостью языка. У Пушкина есть большая статья, оставшаяся в рукописи и публикуемая в новейших изданиях под условным заглавием «Путешествие из Москвы в Петербург». Держа в руках знаменитую и полузапретную в то время книгу Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», поэт как бы совершает путешествие обратным маршрутом. Поэтому статья начинается главкой «Москва». В начале 30-х Луначарский написал об этой незавершенной работе: «С необыкновенным ясновидением, какого можно было бы ожидать от экономиста и социолога, осознает Пушкин превращение старой Москвы, ее новый купеческий, торговый характер, рост буржуазии повсюду и все больший удельный вес разночинца».
В 1945 году в США на английском языке вышла книга «Дух русской экономической науки» (The Spirit of Russian Economics), представляющая собой популярную историю русской экономической мысли до 1917 года. Ее автором был русский эмигрант первой волны И. И. Левин, выступавший в данном случае под псевдонимом Дж. Ф. Нормано. В сравнительно небольшом тексте (около 150 страниц) имя Пушкина упоминается на 28 страницах — чаще, чем имена всех других русских экономистов и писателей. «Исследование экономических идей Пушкина было бы благородной, хотя и трудной задачей,— пишет Нормано.— Я надеюсь когда-нибудь посвятить время этой теме». Такая работа не появилась, но вместо него исследованием экономических идей Пушкина уже вовсю занимались другие. И чаще всего внимание исследователей привлекали строфы из «энциклопедии русской жизни» — романа «Евгений Онегин».
Спор о простом продукте
Один современник, наблюдая юного Пушкина в Кишиневе, за обеденным столом у наместника Бессарабии Ивана Инзова, сделал такую запись в своем дневнике. В дискуссиях на разные темы, вроде «торговли нашей с англичанами», Пушкин был способен «обнять все и судить обо всем». А вот любопытный отрывок из «Евгения Онегина»:
Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по балтическим волнам
За лес и сало возит нам…
Не правда ли, замечательные строки, особенно если слово «лес» заменить, например, на «нефть», а «сало» — на «никель»? Но не эти строки наиболее интересны экономистам. Вспомним первую главу «Евгения Онегина», где говорится о воспитании и интеллектуальном кругозоре героя, который
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Что до Гомера и Феокрита, то «брань» в их адрес объяснил Юрий Лотман, величайший знаток Пушкина и его времени. Это «декабристский» мотив: Николай Тургенев (декабрист, добрый знакомый Пушкина, автор интересных экономических сочинений) говорил, что для нуждающейся в обновлении России политическая экономия важнее древнегреческой поэзии. А вот об Адаме Смите, родоначальнике классической политической экономии, во времена Пушкина господствовавшей в России, поговорим особо.
Отмечу, что речь пойдет о специальных вопросах экономической теории и истории экономической мысли. При всех моих усилиях упростить изложение, читателю, не закаленному в свое время изучением этих предметов, что-то может показаться непонятным. Но таков уж характер затронутой темы. С другой стороны, сознательное упрощение и популяризация приводит к некоторой некорректности формулировок. А потому тех, кто заинтересуется предметом, я отсылаю к своим трудам по пушкиноведению, особенно к книге «Муза и мамона: Социально-экономические мотивы у Пушкина».
Первый русский перевод главного труда Адама Смита — «Исследования о природе и причинах богатства народов» — вышел в самом начале XIX века. Сочинение великого шотландца отсутствует в библиотеке Пушкина, и у нас нет сведений о том, что поэт читал Смита. Но ученые давно установили, что все сочинения, чтение которых Пушкин приписал Онегину, он знал и сам. Почему бы Адаму Смиту быть исключением? К тому же Пушкин лучше многих других — и прежде всего своих комментаторов — понял и передал одну из главный идей «Богатства народов». Чего стоит один только загадочный простой продукт, который поставил в тупик несколько поколений пушкиноведов!

В русском переводе «Богатства народов», где Смит противопоставляет деньги продуктам, переводчик употребил выражение «иждивительные товары». Такой термин уже при Пушкине звучал архаично. К тому же он громоздок и, разумеется, непоэтичен. У Пушкина появляется термин «простой продукт», который, насколько мне известно, ни у одного экономиста пушкинской эпохи не встречается. Привычным для тех, кто знаком с историей экономической мысли, является термин чистый продукт (по-французски — produit net). Это одно из фундаментальных понятий теории физиократов, предшественников Смита, которые считали, что чистый продукт (вновь созданная ценность) возникает исключительно в земледелии, тогда как все остальные отрасли лишь придают этому продукту новую форму.
Исходя из этого, все комментаторы (среди них наиболее авторитетные — Владимир Святловский, Николай Бродский, Владимир Набоков, Юрий Лотман) полагают, что поэт заменил чистый продукт простым по небрежности или для соблюдения размера стиха. Вот цитата из комментария Лотмана: «‘Простой продукт’ — перевод одного из основных понятий экономической теории физиократов produit net (чистый продукт) — продукт сельского хозяйства, составляющий, по их мнению, основу национального богатства». Набоков в своем комментарии к «Евгению Онегину» совершает ту же ошибку. Но в то же время в своем переводе романа на английский язык из различных вариантов передачи термина «простой продукт» он выбрал правильный — simple product.
Упомяну также такого комментатора, как Фридрих Энгельс. Он не раз использовал «экономическую» строфу Пушкина для иллюстрации собственных научных идей и неоднократно цитировал их, в том числе по-русски. Энгельс перевел прозой на немецкий язык первые 11 строф «Евгения Онегина», делая в ряде случае значимые варианты перевода (возможно, именно этот перевод использовал Карл Маркс в книге «К критике политической экономии»). Термин «простой продукт» он перевел как «сырой продукт». Это, безусловно, неточность. Но в более поздних работах Энгельс исправляет ошибку. У него появляется «избыток продуктов», что значительно ближе к оригиналу и в принципе передает экономический смысл понятия «простой продукт».
Мне думается, Пушкин использует придуманный им термин «простой продукт», чтобы выразить противоположность между всеми полезными предметами и деньгами. И не более того. Это позволяет ему с наибольшей рельефностью выразить отличие Смита и классической политической экономии от учения меркантилистов (физиократы здесь вообще ни при чем). Меркантилисты видели богатство нации в деньгах. Смит с ними полемизировал. Его идея была в том, что богатство нации состоит в массе непрерывно производимых продуктов, тогда как деньги, непосредственно для потребления бесполезные, играют лишь вспомогательную роль, обслуживая оборот этих продуктов. Наконец, против «физиократического» толкования термина «простой продукт» свидетельствует сохранившийся в пушкинских черновиках вариант строки «когда простой продукт имеет» — «когда … кредит имеет». Этот вариант явно уводит от физиократии. Надеюсь, на этом в споре можно поставить точку.
Записка о народном воспитании
Среди ранних «шалостей» Пушкина есть такое прелестное четверостишие:
Вот здесь лежит больной студент;
Его судьба неумолима.
Несите прочь медикамент:
Болезнь любви неизлечима!
Пушкин любил называть своих однокашников студентами, но, как известно, университетов он не кончал. Его формальное образование закончилось в 18 лет выпуском из Царскосельского лицея, соединявшего в себе черты среднего и высшего учебных заведений. В те годы, когда учился Пушкин, политические науки были в большой моде. Среди них почетное место занимала политическая экономия. Идеи экономистов и социологов стали одной из тем обсуждения даже у светских дам, о чем говорит и Пушкин: «…иная дама // Толкует Сея и Бентама». (Француз Жан Батист Сей и англичанин Джереми Бентам были популярны в России как либеральные мыслители.)
В Царскосельском лицее политические науки преподавал Александр Куницын, который обучался в Германии в либеральном Геттингенском университете и был, можно сказать, на уровне тогдашней европейской учености. Политическую экономию и финансы лицеисты изучали на двух старших курсах, то есть в 1815-1817 годах. Так что перед Куницыным сидели в классе уже не мальчики, а юноши с пробивающимися усами. Мы довольно точно знаем, о чем рассказывал Куницын лицеистам, поскольку сохранилась и издана запись его лекций, сделанная рукой Александра Горчакова, в будущем — министра иностранных дел и канцлера. Не вникая в детали, можно сказать: едва ли где-либо еще в России можно было получить в то время более солидные экономические знания. Записи лекций рукой Пушкина нам неизвестны. Вернее всего, их и не было. Но и нет оснований полагать, что Пушкин пропускал мимо ушей то, о чем говорил Куницын (кстати, единственный из наставников, о котором Пушкин позже не раз отзывался с признательностью и уважением) — после литературы и истории политические науки интересовали его больше всего.
После возвращения из ссылки в Михайловском Пушкин получил через шефа жандармов Бенкендорфа поручение от Николая I заняться «предметом о воспитании юношества». Едва ли император всерьез интересовался взглядами Пушкина на воспитание. Скорее всего, это был своего рода тест, проверка на благонадежность. Осенью 1826 года Пушкин написал краткую записку, озаглавленную «О народном воспитании». Рассматривая курс обучения в гимназиях, лицеях и университетских пансионах, Пушкин заключает: «Высшие политические науки займут окончательные годы. Преподавание прав, политическая экономия… статистика, история».
Всего этого, я думаю, достаточно, чтобы сделать один довольно простой вывод. Пушкин, конечно же, не был ни экономистом-теоретиком, ни экономистом-практиком. Однако его четкие и краткие формулировки сложных экономических идей позволяют говорить о том, что познания Пушкина в области экономики заметно превышали уровень окружавшего его общества. Да и многих последующих исследователей и комментаторов. Есть все основания полагать, что Пушкин, делая Онегина «глубоким экономом», во многом имел в виду себя. Конечно, это сказано с большой долей иронии и шутливого преувеличения, но на фоне дилетантски-светского типа учености, который господствовал в обществе, где вращались Пушкин и его герой, они, вероятно, действительно могли казаться глубокими экономами.

АНДРЕЙ АНИКИН, доктор экономических наук, профессор
———————————————————
ЕСЛИ В РАБОТЕ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ИМЯ ПУШКИНА ВСТРЕЧАЕТСЯ НА КАЖДОЙ ПЯТОЙ СТРАНИЦЕ — ЭТО ПЕРЕБОР. ЕСЛИ ГОВОРИТСЯ, ЧТО ПУШКИН ПЛОХО ЗНАЛ ЭКОНОМИКУ,— УЖЕ НЕДОБОР
КОММЕНТИРОВАТЬ ПУШКИНА НЕПРОСТО. ОСОБЕННО ЕСЛИ РЕЧЬ ИДЕТ О ПРОСТЫХ ВЕЩАХ, КОТОРЫЕ ПРЕДЫДУЩИЕ КОММЕНТАТОРЫ УЖЕ ПРЕВРАТИЛИ В СЛОЖНЫЕ. ТЕРМИН «ПРОСТОЙ ПРОДУКТ» — ИЗ ИХ ЧИСЛА
ПУШКИН В ОТЛИЧИЕ ОТ БОЛЬШИНСТВА ЛЮДЕЙ СВОЕГО КРУГА НЕПЛОХО РАЗБИРАЛСЯ В МОДНЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ УЧЕНИЯХ. ЭТОГО БЫЛО ВПОЛНЕ ДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ СЧИТАТЬСЯ ГЛУБОКИМ ЭКОНОМОМ
———————————————————
Игра в классики
С Пушкиным на дружеской ноге
Вот отрывок из комментария Владимира Набокова к пушкинской «экономической» строфе: «Исходный продукт, matiere premiere, сырье, produit net — эти и другие термины заплясали в моем сознании; однако мне приятно знать экономику так же плохо, как знал ее Пушкин, хотя профессор А. Куницын читал-таки лицеистам лекции об Адаме Смите… Чтобы понять иронию пушкинской строфы, нам, очевидно, следует обратиться к предшествующей Смиту физиократической школе».
Самая большая загадка отрывка, комментария в целом, да и самого набоковского перевода «Онегина»,— зачем вообще был исполнен этот колоссальный труд. Тут может быть несколько объяснений. Первое — простоватое, вульгарно-патриотическое и, уж конечно, самое распространенное. Набоков хотел растолковать англо-саксонскому миру «всю красоту русской поэзии», явленную в романе. Плюс к тому — и комментарий показывает это с неопровержимой убедительностью — Пушкин и, соответственно, весь русский литературный язык насквозь пропитаны всевозможными европейскими реминисценциями, аллюзиями и коннотациями. То есть: Россия — часть Европы. В благородную и неисполнимую задачу доказать это инвестировали свои силы и таланты многие русские писатели. И вот, стало быть, Набоков тоже купил изрядный пакет этих акций.
Но есть куда более личное и куда более завлекательное разъяснение — честолюбивое, почти хлестаковское «с Пушкиным на дружеской ноге». Конечно, Владимир Владимирович имел больше оснований демонстрировать эту самую «ногу», чем Иван Александрович. В конце концов, он устроил «Онегину» самую настоящую ревизию. Но в глубине лабиринта побудительных причин обнаруживается и эта — важнейшая — сравниться и сравняться с Пушкиным. При внимательном чтении комментария — если не ослепить себя безоговорочным доверием к недосягаемой высоте набоковского полета — самолюбивый порыв отлавливается без труда. «Мне приятно знать экономику так же плохо, как знал ее Пушкин, хотя профессор А. Куницын читал-таки…»
Сравнивать писателей — вообще довольно глупое занятие, все равно что сравнивать еду с питьем. Разнородные вещи — и все тут. Но невозможно не заметить, что Пушкин не был кокетлив. А Набоков — был. И дело тут не в особенностях характера, которые нас не должны в данном случае интересовать, а в необратимой перемене времен. Приблизительность и произвольность некоторых набоковских суждений (вроде вот этого «плохо знал») невозможно представить в устах Пушкина. Аристократы начала XIX века мыслили очень ясно и очень конкретно; аристократы начала XX-го — уже размыто. Речь не идет о том, чтобы в чем-то уличить или, не дай Бог, упрекнуть последнего русского классика. Просто он выходит рядом с первым, с Пушкиным — не вполне классик.
МИХАИЛ НОВИКОВ
——————————————————-
Пушкин о деньгах
Нагота цинизма
Тема «Пушкин — глубокий эконом» не будет закрыта, если не упомянуть практическую сторону дела. Вот самые выразительные, самые взволнованные, самые вдохновенные слова поэта о деньгах. Архитектор Юрий Аввакумов почерпнул их из писем Пушкина и выставил на всеобщее обозрение в галерее XL:
«Перейдем к вопросу о денежных средствах; я придаю этому мало значения». (Не верьте, это Пушкин — будущей теще.)
«Две вещи меня беспокоят: то, что оставил тебя без денег, а может быть, и брюхатою». (Это — жене.)
«Я пел, как булочник печет, портной шьет, Козлов пишет, лекарь морит,— за деньги, за деньги, за деньги. Таков я в наготе цинизма».
«Словом, мне нужны деньги или удавиться».
«Я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть для улыбки прекрасного пола».
«Прости, душа — да пришли мне денег».
«Христом и Богом прошу…— деньги нужны… денег, ради Бога, денег!»
«Варвар! Ведь это кровь моя! ведь это деньги!»
«Деньги мои держи крепко, никому не отдавай. Они мне нужны».
«Пришли ему денег, а нам стихов».
«Деньгами нечего шутить; деньги вещь важная».
«Деньги, деньги: вот главное, пришли мне денег, и я скажу тебе спасибо».
«Скоро ли деньги будут? Как будут, приеду, несмотря ни на какие холеры».
«Я буквально без гроша. Прошу вас подождать день или два».
«Дай мне Бог зашибить деньгу, тогда авось тебя выручу».
«Деньги, деньги! Нужно их до зарезу».
«Деньги? Деньги будут, будут».
«Вы застали меня врасплох, без гроша денег». (Это Пушкин написал перед дуэлью человеку по фамилии Карадыгин.)
Вот они, бессмертные строки лучшего русского поэта! Они, надеюсь, впечатались в вашу память не хуже «чудного мгновенья» (более полный список избранных мест из переписки Пушкина с друзьями см. в журнале «Коммерсантъ-Деньги» #6).
ИГОРЬ СВИНАРЕНКО

Как государство богатеет, и чем живет…

Независимо от того, что Канада является королевством
при конституционной монархии с парламентарной
системой, особенностью развития Канады является более
высокая роль государства по сравнению с другими странами
в регулировании и поддержании социальной сферы,
начиная от образования, здравоохранения, развития
общественного транспорта и кончая монополией на
продажу спиртных напитков и табачных изделий.
Государство также следит за улучшением и развитием
социально-бытовых условий жизни населения, что
обеспечивается в зависимости от заслуг перед обществом, а
не богатством, при равенстве всех перед законом. Эти
успехи во многом зависят от эффективности и социальной
направленности экономики страны и действующих в этом
направлении государственных и общественных
институтов. Канада одна из самых молодых держав мира
(дата обретения независимости 1 июля 1867 года), вторая по
своей территории и постоянно держит одно из первых мест
по социальному благополучию населения.
В Канаде социальная система одна из самых гуманных в
мире. Суть ее заключается в следующем: государство дает
гарантии определенного уровня жизни человеку, будь то
гражданин Канады, проживающий постоянно в стране или
имеющий статус беженца.
из всех работающих, государство финансово оказывает
помощь так называемый WELFARE всем, нетрудоспособным
или безработным и не тратит его на государственные
нужды. Этим Канада предотвращает появление слоя
населения находящихся за чертой бедности.
Благодаря этому Канада имеет возможность
контролировать показатель преступности и социальную
напряженность, которая может возникать в обществе, где
живут бедные, отчаявшиеся люди. Такая социальная
политика, совместно с высоким показателем моральной
устойчивости и отличной работой правоохранительных
органов государства способствует Канаде быть самой
безопасной страной в сравнении с другими социально
развитыми странами, где также преступность очень низкая
и почти нет социальных конфликтов.
Налоги идут в основном на социальные программы, а не
на бюрократический аппарат власти. Жители Канады еще
называют свою систему социального обеспечения «системой
соц. безопасности». Помощь предоставляется всем слоям
населения, особенно несовершеннолетним детям,
безработным и людям пенсионного возраста при развитии
системы обеспечения трудовой занятости всего
трудоспособного населения в экономической жизни страны
для производства необходимого в процессе развития
общества.
Если при существующем в Канаде социальном равенстве
в процессе развития законодательства о социальных
гарантиях постепенно убирать из этой системы финансовую
составляющую на социально-коммуникационные средства
необходимые для развития как каждого члена общества, так
и всего общества в целом; если сформировать нормы
потребления для удовлетворения всё возрастающих
потребностей населения страны для нормального развития,
обеспечивать всех по достойным нормам с детства и в
случае прилежной учёбы для приобретения нужной
обществу профессии по интересам и способностям с
последующим участием в общественно необходимом труде
до пенсионного возраста с перерывами на обучение для
повышения квалификации или на воспитание детей с
некоторыми профессиональными исключениями; если с
правом на труд каждый будет иметь право на жизнь
достойную труда при восьмичасовом рабочем дне, двух
выходных, праздниках и месячном отпуске при
трёхмесячных отпускных; если количество социальных
средств для жизни будет распределяться относительно
равномерно от их общего производимого количества по
относительному равенству рабочего времени, а качеством
по результатам квалификации на рабочем месте в
общественной экономике страны по удовлетворению всё
возрастающих потребностей её населения в необходимом
для нормального развития всех, то каким будет общество по
социально-экономическому строю в современной
классификации при сохранении рынка ВНЕ социальной
сферы, справедливым или несправедливым?
А ведь для этого нужна только партия с такими целями и
воля большинства народа, если, конечно, в Канаде
демократия, а народ и дальше будет за развитие социальной
справедливости…
Аникеев Александр Борисович 20.01.2016 19:12 • Заявить о нарушении

Комментарии к Евгению Онегину Александра Пушкина (9 стр.)

VI

Латынь изъ моды вышла нынѣ:
Такъ, если правду вамъ сказать,
Онъ зналъ довольно по-латынѣ,
Чтобъ эпиграфы разбирать,
Потолковать объ Ювеналѣ,
Въ концѣ письма поставить vale,
Да помнилъ, хоть не безъ грѣха,
Изъ Энеиды два стиха.
Онъ рыться не имѣлъ охоты
Въ хронологической пыли
Бытописанія земли:
Но дней минувшихъ анекдоты,
Отъ Ромула до нашихъ дней,
Хранилъ онъ въ памяти своей.

Фраза может быть понята двояко: 1) «поскольку латынь вышла из моды, неудивительно, что Онегин мог разбирать лишь эпиграфы» и т. д. (и в этом случае «так» означало бы «поэтому»); 2) «хотя латынь и вышла из моды, все же он мог разбирать эпиграфы» и т. д. Первое толкование мне представляется не имеющим смысла. Знание латинских выражений, пускай небольшое, которое было у Онегина, отмечено скорее в противовес, чем в подтверждение первого толкования. Второе и, по моему мнению, правильное толкование содержит элемент юмора: «Латынь вышла из моды; и можете ли вы поверить, он действительно был способен разбирать общеизвестные выражения и говорить об Ювенале !» Ироническая перекличка с VIII, 1–2:

Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг.

Один из эпиграфов, который он смог бы разобрать, предваряет главу Вторую.

Он знал довольно по-латыне.Должно быть «латыни».

Жана Франсуа де Лагарпа (1739–1803), известного французского критика, чей «Курс литературы» служил учебником юному Пушкину в Царскосельском Лицее, не следует путать с Фредериком Сезаром де Лагарпом (1754–1838), швейцарским государственным деятелем и российским генералом, наставником Великого князя Александра, ставшего позднее царем Александром I.

Байрон в письме Фрэнсису Ходжсону от 9 сент. 1811 г. (в то время, когда Онегин заканчивал свое образование) пишет: «Я читал Ювенала… Десятая Сатира… — самый верный способ сделать свою жизнь несчастной…».

«Сатира X» во французском переводе (с латинским параллельным текстом) Отца Тартерона из «Общества Иисуса» (новое изд., Париж, 1729), которую наставник Онегина мог ему читать, начинается словами: «Немного людей в мире… способны отличить настоящее благо от настоящего зла». В этой сатире встречается известная фраза о том, что люди удовлетворяются хлебом и зрелищами (строки 80–81), и другая — о том что деспоты редко умирают своей смертью (строка 213). Пушкину был хорошо известен пассаж о комичности и безобразном виде старости (строки 188–229). Сатира оканчивается призывом быть добродетельными и предоставлять богам определять, что для нас является благом (строки 311–331).

vale.Пушкин заканчивает письмо к Гнедичу от 13 мая 1823 г. словами «Vale, sed delenda est censura» <«Прощайте, цензуру же должно уничтожить» — лат.> (что, конечно, не означает, что его или Онегина «vale» являлось «революционным призывом», как могли подумать советские комментаторы); в письме к Дельвигу в ноябре 1828 г. есть «»Vale et mihi favere» <«Будь здоров и благоволи мне»> как мог Евгений Онегин». Это было французской эпистолярной модой восемнадцатого века (например, Вольтер закончил письмо к Сидевиллю в 1731 г. словами «Vale, et tuum ama Voltairium» <«Прощай, любящий тебя Вольтер»>).

Et le Caucase affreux t’engendrant en courroux;
Te fit l’âme et le coeur plus durs que ses cailloux.

<И ужасный Кавказ породил тебя в ярости;
Сделал твою душу и сердце крепче, чем кремни>.

Ситуация с этими строфами имеет родовое сходство с произведением Сэмуела Батлера «Гудибрас» (1663), ч. I, песнь I, строки 136–37:

Поскольку подвернулся случай, буду цитировать:
Неважно правильно или ошибочно…

VII

Высокой страсти не имѣя
Для звуковъ жизни не щадить,
Не могъ онъ ямба отъ хорея,
Какъ мы ни бились, отличить.
Бранилъ Гомера, Ѳеокрита;
За то читалъ Адама Смита,
И былъ глубокій экономъ,
То есть, умѣлъ судить о томъ,
Какъ государство богатѣетъ,
И чѣмъ живетъ, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продуктъ имѣетъ.
Отецъ понять его не могъ,
И земли отдавалъ въ залогъ.

Не мог он ямба от хорея, / Как мы ни бились, отличить.Это не просто авторское «мы», но намек на соучастие Музы. Пушкин вновь обратится к этой теме в главе Восьмой, XXXVIII.

Гомера, Феокрита.Онегин знал Гомера, несомненно, по тому же французскому адаптированному изданию архипреступника П. Ж. Битобе (в 12 т., 1787–88), по которому Пушкин мальчиком читал «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.

Греческому поэту Феокриту, родившемуся в Сиракузах (расцвет в 284–280 или 274–270 гг. до н. э.), подражал Вергилий (70–19 г. до н. э.) и другие римские поэты; им обоим подражали западноевропейские лирики, особенно в течение трех предшествовавших девятнадцатому веку столетий.

Во времена Пушкина Феокрит, как представляется, был известен, главным образом, своими пасторальными картинами, хотя лучшие его произведения, конечно, «Идиллии» II и XV.

Французские писатели кануна эпохи романтизма предъявляли Феокриту парадоксальные и смешные обвинения в аффектации и приписывании сицилийским козопасам манеры изъясняться более изящной, нежели та, которая была присуща французским крестьянам 1650-х или 1750-х годов. В действительности эта критика более уместна в отношении вялого Вергилия с его бледными педерастами; персонажи Феокрита определенно румянее, а поэзия, хотя и менее значительна, часто богата и живописна.

Что у Гомера и Феокрита вызывало недовольство Онегина? Мы можем предположить, что Феокрита он бранил как слишком «сладкого», а Гомера — как «чрезмерного». Он также мог полагать поэзию в целом не вполне серьезным предметом для зрелых людей. Общее представление об этих поэтах он составил по отвратительным французским рифмованным переводам. В настоящее время, разумеется, у нас есть восхитительные прозаические переводы Феокрита, выполненные П. Э. Леграном («Греческие буколики» , т. 1). Викторианские переводчики умудрились убрать нежелательные места, исказить или замаскировать Феокрита так, что совершенно скрыли от благосклонных читателей: юноши гораздо в большей степени, нежели девицы, подвергались преследованиям со стороны его пасторальных героев. «Легкие вольности», которые такие ученые, как Эндрю Лэнг, позволяют себе с «пассажами, противоречащими западной нравственности», гораздо более безнравственны, чем те, которые когда-либо позволял себе Комат с Лаконом.

Бранил Гомера… И был глубокий эконом.У Уильяма Хэзлитта («Застольные беседы», 1821–22) я нашел следующее: «Человек есть политический экономист. Хорошо, но… пусть он не навязывает эту педантичную склонность как обязанность или признак вкуса другим… Человек… выказывает без предисловий и церемоний свое презрение к поэзии. Можем ли мы на этом основании заключить, что он больший гений, чем Гомер?»

Петр Бартенев (1829–1912), слышавший это от Чаадаева, в «Рассказах о Пушкине» (1851–60, собраны воедино в 1925 г.), указывает, что Пушкин начал изучать английский язык еще в 1818 г. в С.-Петербурге и с этой целью взял у Чаадаева (имевшего английские книги) «Застольные беседы» «Хэзлита». Я не уверен, однако, что интерес нашего поэта к английскому языку возник ранее 1828 г.; во всяком случае, книга «Застольные беседы» в то время еще не появилась (возможно, Чаадаев имел в виду «Круглый стол», 1817, Хэзлитта).

9 марта 1776 года был опубликован главный труд шотландца Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатств народов».

Первое, что могут вспомнить (не факт, что вспомнят) современные школьники, это фразу из «Евгения Онегина» об образцах современного Пушкину образования:

«Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита,

И был глубокий эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет».

А вот в памяти людей постарше возникнут «три источника и три составные части марксизма». И английская политэкономия, у истоков которой стоял как раз Адам Смит, как элемент этой триады.

Ленин, автор статьи об источниках и составных частях, знал, о чем писал. Тогда можно предположить, что без Адама Смита не было бы марксизма, а значит, история нашей страны, да и всего мира сложилась бы иначе. Что же такого сочинил человек с «самой редкой» фамилией в Великобритании?

Он автор апологии свободного рынка, его именно Смит афористично наделил «невидимой рукой». Рынок диктует экономическое поведение человека, «естественную свободу» которому дает частная собственность. Рынок через спрос, предложение и «сигнальную систему» прибыли распределяет и перераспределяет ресурсы.

Но не это роднит Смита с марксизмом. У Смита можно найти основы трудовой теории стоимости: «Труд был первоначальной ценой, первоначальной покупной суммой, которая была уплачена за все предметы. Не на золото или серебро, а только на труд первоначально были приобретены все богатства мира; стоимость их для тех, кто владеет ими и кто хочет обменять их на какие-либо новые продукты, в точности равна количеству труда, которое он может купить на них или получить в свое распоряжение».

Именно трудовая теория стоимости – теоретическая база «Капитала» Карла Маркса. Он объяснил загадку, которую не смог разгадать Смит: почему затраты на рабочего и необходимые для производства товары стоят меньше, чем стоит конечный продукт? Маркс показал, что система капиталистической эксплуатации строится на том, что воспроизводство способности к труду дешевле результатов этого труда.

Но экономической теории Смит дорог именно как классик. Тем более, что его роль как предтечи марксизма может быть оспорена. У Смита отношение к трудовой теории стоимости было неоднозначным. Например, уже приведенная его цитата продолжается так: «Хотя труд является действительным мерилом меновой стоимости всех товаров, стоимость их обычно расценивается не в труде… Более естественным является расценивать их меновую стоимость количеством какого-нибудь другого товара, а не количеством труда, которое можно на них купить». А от этого продолжения уже один шаг до теории предельной полезности, более позднего конкурента трудовой теории стоимости.

Как тут ни вспомнить, что и концепция Карла Маркса дала трещину, именно когда он связывал революционные перспективы и, как бы сейчас сказали, «системный кризис» капитализма с объективным сокращением доли затрат на рабочую силу, на живой труд в развитии фабричного производства. Ведь только живой труд являлся по Марксу источником стоимости и тем более прибавочной стоимости. Что уж говорить о современных роботизированных производствах!

Смит – классик еще и потому, что оказался шире тех рамок, которые, как капканы, расставляли для него те, кто в его трудах искал обоснование своих политизированных построений.

А вот фраза Пушкина о Смите только кажется туманно-ироничной. «Простой продукт» – это вклад в разделение труда, в том числе и международное, которое Адам Смит считал важнейшим фактором развития рынка и роста производительности труда. Если есть спрос на этот простой продукт, то государство, его предложившее, будет богатеть и без золота.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *