Американский правовой реализм

Американский правовой реализм

Этот подход обычно связывается с именем Оливера Уэнделла Холмса (1841—1935), судьи Верховного суда и одновременно значительного интеллектуала своей эпохи. Большая часть права, как считал Холмс, имеет действительное содержание и значение, отличное от того, каким его задумали и создали законодатели, каким его описывают правоведы. Правовые нормы вводятся в силу в определенную эпоху, но они не остаются неизменными, варьируются с развитием юридической техники, постоянно наполняются новым содержанием в процессе правоприменения. Каждое новое решение создает новое право в том смысле, что вкладывает какую-то новую идею, добавляет некую новую черту в значение когда-то давно созданной нормы.

Поэтому право нельзя сводить к правовым нормам — эти последние являются лишь знаками, по которым мы можем судить о действительном праве, т.е. о властно-нормативных регуляторах, действующих в обществе. Нельзя объявлять правом те абстрактные правовые установления (законы, прецеденты), которые цитируются в судебных и иных правоприменительных решениях, потому что знание этих абстрактных текстов не позволяет с разумной определенностью предугадать будущее поведение судей. На практике нередко случается, что разные судьи, руководствуясь одной и той же нормой, дают ей разные трактовки и выносят на ее основе противоположные решения. Если бы тексты права позволяли делать безошибочные выводы касательно фактических обстоятельств, то тогда существование апелляционных и иных вышестоящих судов лишилось бы смысла. Достаточно было бы разработать детальные инструкции и комментарий к законам.

Сам по себе факт того, что судьи могут выносить противоречивые решения, а вышестоящие судьи могут проверять и отменять эти решения, свидетельствует, с точки зрения реалистов, что сущность судейской работы заключается не в прочтении и применении законов и иных правовых текстов. Практикующиеся юристами жонглирование понятиями, вывод одной нормы из содержания другой, логические операции аналогии, сравнения понятий и их толкования не имеют никакой ценности — по выражению другого сторонника правового реализма, Феликса Когена (1907—1953), это лишь «трансцендентальный нонсенс», при помощи которого судьи прячут от чужих глаз свою реальную власть принимать любые решения по своему усмотрению; идеологический прием, при помощи которого судьи создают впечатление, что они связаны законом, а их решения вытекают из норм права. Но это впечатление далеко от реальности.

Холмс сформулировал свои базовые идеи еще в 1881 г., когда вышла в свет его книга «Общее право», оказавшая решающее влияние на становление реализма, в которой американский правовед описывает проект формирования юриспруденции как эмпирической науки. Эта книга начинается известным изречением: «Жизнь права заключалась не в логике, а в опыте». Этот опыт учит тому, что право ассоциируется людьми с реальными механизмами защиты тех благ, которые им принадлежат или на которые они претендуют. Другой символической работой стала статья «Путь права» (1897), где Холмс призывает не верить выдумщикам, которые уверяют, что «право есть нечто иное, чем то, что решают в судах, что это некая система разума, вывод из некоей этической системы, некие общепринятые аксиомы, которые могут совпадать или не совпадать с судебными решениями». Он заключает: «предсказания о том, что фактически будут делать судьи, и ничего более — вот то, что я подразумеваю под правом».

Доказать свою точку зрения Холмс пытается, посмотрев на право с точки зрения теории «плохого человека» (bad-man theory of law): если мы попробуем оценить право с точки зрения плохого человека, то увидим, что он ни капли не заботится о морали права или о логике права. Для плохого человека «юридическая обязанность означает лишь предсказание о том, что если он совершит некоторые поступки, он будет подвергнут неблагоприятным последствиям в виде тюремного заключения или штрафа». Такой плохой человек заботится только о материальных последствиях. Следовательно, все попытки определить право через связь с моралью являются лишь формами идеализации реального права, задачей которого является отвратить плохих людей от определенных действий.

Схожие идеи развивал другой американский правовед, современник Холмса, Джон Чипмен Грей (1839—1915), который предложил считать правом создаваемые судами конкретные правила решения споров в конкретных делах, а законы, прецеденты и иной правовой материал рассматривать лишь в качестве источников, из которых судьи могут черпать идеи, информацию для мотивировки принятых решений, но которыми они не связаны при вынесении решений по существу.

Еще один значимый мыслитель этого направления, Карл Ллевел- лин, также выступал против формализации юридического процесса, «вычитывания права из книг». По его мнению, правом является то, «как чиновники разрешают споры». Знание о праве можно получить из изучения разных стилей судебной аргументации, способов судебного толкования юридических документов. Сами нормы мало могут поведать о том, как нужно разрешать споры, поскольку нормы могут быть по-разному истолкованы, и судья волен выбрать ту интерпретацию нормы, которая его устраивает, хотя бы эта интерпретация не имела ничего общего с буквальным содержанием самой нормы. Опровергнуть мнение судьи может только другой, вышестоящий судья. Поэтому задачей юриста является не изучение абстрактных правил и норм законов и прецедентов, а изучение привычек судей и правоприменителей, т.е. того, как отдельные судьи решают дела, какими воззрениями или даже предрассудками они руководствуются, какие представления царят в том или ином суде — знание этих привычек позволяет сделать самое главное: предсказывать решение конкретных казусов.

Наиболее радикальную программу правового реализма предложил Джером Фрэнк (1889—1957), который критиковал своих соратников по реализму за то, что они ограничивались критикой норм, тогда как истинный реализм — это критика фактов. Нормы, по мнению Фрэнка, вообще не решают исход дела, и юристам нет смысла тратить время на их обсуждение. Нормы могут иметь ясный смысл, либо быть запутанными и туманными, но в любом случае судья, если он расположен решить дело так, а не иначе, всегда найдет возможность оценить факты, принять одни и отвергнуть другие. Особенно это очевидно на примере суда присяжных, которые решают судьбу обвиняемого, высказываясь о вопросах факта: «виновен или невиновен», а уже судья в своем решении подбирает нормы и аргументы для обоснования этого фактического решения. Решение в любом случае определяется личными предпочтениями, верованиями и предрассудками судей или присяжных заседателей: «Для любого обывателя правом является решение суда применительно к определенному набору правил — решение, которое затрагивает интересы этого или иных лиц. До тех пор, пока суд не приступил к изучению данных фактов, по этому вопросу не существует еще никакого права».

Но определяет ли объективное право решение суда в сколько-нибудь значимой мере? Фрэнк отвечает, что нет — в каждом деле существует множество фактов, которые судья собирает согласно имеющейся в его мыслях интеллектуальной схеме. Эта схема формируется частично на основании представлений судьи о правовых нормах, но далеко не ограничивается ими — мотивы для выбора решения подсказывает, прежде всего, отношение судьи к сторонам процесса (доверие доказательствам, симпатия или антипатия с сторонам процесса, уважение к мнению адвокатов), представления судьи о социальной справедливости, равно как и его ожидания касательно позиции вышестоящей инстанции. Алгоритмом решения дела является не формула «факты + норма = решение», а «стимулы + особенности личности судьи = решение». Ссылки на законы и прецеденты, которыми судьи обосновывают свои решения, не отражают реального процесса вынесения решения, а представляют лишь прием юридической техники, основанный на определенной идеологии, согласно которой судья не создает право, а находит его в законах, судебной практике или добрых нравах.

Такое описание, как кажется, противоречит сущности судебного процесса — ведь не только рядовые граждане, но и многие судьи верят в то, что они применяют право, а свои эмоции, верования и убеждения стремятся замаскировать так, чтобы не создалось впечатление того, что их эмоциональное отношение влияет на принимаемые решения, претендующие на объективность и беспристрастность. Это убеждение в беспристрастности судей для Фрэнка является иллюзией, которой обманывают себя и обыватели, и судьи. Источник этой иллюзии лежит в психологической потребности судьи снять с себя ответственность за выносимое решение и переложить ее на закон, прецедент, иные источники права. Судья как бы говорит: «Я вынес это решение о том, чтобы осудить этого человека на смертную казнь или лишение свободы не потому, что я считаю, что его нужно убить или заточить в тюрьму, а потому что так требует закон». Хотя, по сути, судья принимает это решение по своей совести: он может как оправдать, так и осудить человека, оценивая доказательства обвинения и защиты, в пределах закона может смягчить или ужесточить наказание по своему усмотрению. Разумеется, «закон» как собрание текстов, ничего судье «сказать» не может: судья берет из закона то, что ему нужно для обоснования принятого решения.

Фрэнк сравнивает эту психологическую проекцию, когда судьи перелагают ответственность за принимаемые решения с себя на закон, с отношением детей к родителям: закон может быть уподоблен отцу, который говорит ребенку, что нужно делать и от чего нужно воздержаться. Ребенок слушается отца, доверяя его авторитету, снимая с себя ответственность за поступки; также поступает судья по отношению к закону. Таким образом, в отличие от большинства своих коллег-реа- листов, которые критиковали лишь приверженность юристов нормам (так называемый нормо-скептицизм), Фрэнк и отчасти Ллевеллин были «факто-скептиками», сомневающимися в самой способности человека объективно описывать факты и тем более объективно подводить эти факты под некие правила. Оценка доказательств — это вопрос сугубо субъективный, и именно от такой оценки, как правило, зависит судьба судебного дела.

Нить рассуждений американских реалистов во второй половине XX в. подхватило течение «критических правовых исследований» (КПИ) в США. Американский правовед Дункан Кеннеди (род. 1942) и другие представители этого течения считали важным изучение уже не личных стратегий судей и их психологических особенностей, а изучение устройства общества, которое обусловливает формирование у индивидов (судей, прокуроров, адвокатов и проч.) определенных представлений о праве и справедливости. Основным тезисом сторонников школы КПИ является то, что право всегда заключается в распределении власти и обязанностей. Это распределение отражает способы разделения труда в обществе, распределения социальных благ и экономических ценностей, множество других аспектов. А это — вопросы прежде всего политики, и поэтому право производно от политических отношений в обществе: оно защищает господствующие (экономически, политически, культурно) слои населения и подавляет ценности подчиненных слоев. Законы устанавливаются парламентом, дела решаются судьями, вопросы регулируются чиновниками не на основе правовых норм, которые могут иметь как ясный, так и затуманенный смысл, а на основе смутных интуиций правотворцев и правоприменителей об общих направлениях политики государства и интересах господствующих слоев населения. Иными словами, прагматический расчет часто толкает судей либо подстраиваться под господствующие идеологические представления (с расчетом на то, что это поможет судье в продвижении по службе или, по меньшей мере, не будет высмеяно общественным мнением и т.п.), либо избегать любых идеологически опасных решений.

Преследуя свой интерес, судья будет выносить решение с учетом того, какую реакцию оно вызовет у вышестоящих судей, а судьи высших судов, в свою очередь, будут думать о том, как их позиция отразится на продлении или ограничении их полномочий парламентом или президентом, а те будут беспокоиться о результатах будущих выборов и о поддержке их партий со стороны властных элит. Иерархическое устройство судебной и других государственных систем диктует подчиненность нижестоящих чиновников вышестоящим и поэтому желание первых соответствовать ожиданиям со стороны последних выражается либо в следовании сложившейся практике и рекомендациям, либо в предугадывании желательных и нежелательных политических последствий новых для практики решений. Если какой-то судья рискнет вынести решение, в котором будут обмануты ожидания вышестоящих судей, то помимо отмены решения в вышестоящей инстанции, такому судье придется испытать критику, порой даже насмешки коллег.

Далее, сторонники школы КПИ указывают на то, что деятельность всей судебной системы направлена на самосохранение и на легитимацию существующего порядка. А такой порядок зиждется на определенных классовых, культурных, интеллектуальных стереотипах, которые часто бессознательно воспроизводятся юристами и судьями. В свете описанной выше логики связи судопроизводства и политики любое решение можно истолковать не только с точки зрения примененных норм, но и исходя из тех ценностей и социальных интересов, которые это решение защищает. Чаще всего судьи, которые нередко происходят из высших или средних слоев населения, просто не понимают того, что в своей работе они следуют идеологически сформированным представлениям того социального класса, к которому они принадлежат.

Особенно это заметно в неочевидных случаях, которые связаны с выбором приоритетного интереса — защита владения или собственности, капитала или окружающей среды, работников или работодателей и т.п. Во всех этих случаях решение является, в конечном итоге, политически (идеологически) мотивированным, хотя это не означает давления на судью со стороны властей, а то, что судья некритически переносит в свои решения идеологические представления своего социального класса. Юридическая аргументация со ссылкой на правовые принципы, нормы и прецеденты лишь прикрывает это воспроизводство политики в судебной сфере. С этой точки зрения, право есть форма идеологии. Иными словами, не существует объективного права, право всегда субъективно в смысле идеологических предпочтений его создателей и применителей, а задача правовой науки — вскрывать эти идеологии и их влияние в правоприменительной практике.

Современный бразильский правовед и политик Роберто Унгер (род.1947), один из лидеров школы критических правовых исследований (в 1970—1980-х гг.), считает, что в основе права лежит чувство справедливого господства, т.е. власти одного человека над поведением другого. В традиционном обществе такое чувство находит опору в авторитете обычая и предания, ввиду которого люди некритически принимают существующие властеотношения как должные. В обществах западного типа, где авторитет традиции и обычая был заменен авторитетом разума, это чувство справедливого господства разрушается критической работой мысли, которая без труда раскрывает в существующих порядках интересы определенных групп, классов населения — оно «расколдовывает власть», если использовать известное выражение Макса Вебера. Следствием этого становится формирование в сознании людей представления о том, что в обществе существует необоснованная иерархия власти, и для снятия напряжения юристы вводят заменители традиционных авторитетов — идеалы правового, социального государства, конституции, народоправства и т.п. Задача критически мыслящего юриста состоит не в апологии, а в разоблачении этих идеалов, прикрывающих социальное неравенство и убеждающих людей принять несправедливость. Следуя методологическим принципам программы реалистов, сторонники КПИ все же смещают акцент с психологии и социологии на вопросы идеологии и политики.

Заслугой американского реализма является ориентация исследований на выяснение конкретных факторов, ведущих к тому или иному решению, включая и настроения, верования юристов, судей, присяжных, иных причастных к правовым процессам лиц. Задача правовой науки для них — не изучать абстрактные нормы, а выяснять мотивы и факторы, влияющие на поведение судей, поскольку формальные правила не могут контролировать фактическое поведение судей и юристов. Поняв, как думает конкретный судья, какими ценностями и идеями он руководствуется, из какой социальной среды он происходит, можно не только предсказать вероятный исход рассматриваемого этим судьей дела, но и постараться склонить чашу весов правосудия в свою сторону. Самоочевидность тезиса о том, что судьи решают дела, ориентируясь на общие представления о разумности и справедливости, а не на формальные источники (закон и прецедент), дала одному американскому правоведу в середине XX в. возможность сказать, что «правовой реализм мертв, поскольку сегодня все мы реалисты».

В современном американском контексте не прекращается спор между формалистами, настаивающими на верности букве закона и изначальному замыслу законодателей, и реалистами, которые полагают возможным решать дела без оглядки на закон и прецедент, принимая во внимание прежде всего общественные потребности и здравый смысл. Вместе с тем применимость идей реализма и его разновидностей вызывает некоторые сомнения. С одной стороны, для определения условий и порядка сбора доказательств также должны быть нормы, а с другой — многие судьи и юристы верят в свою связанность нормами права. Описание того, как судьи на самом деле решают дела, не означает того, что такой порядок принятия решений правилен. Если судья решил дело не на основании закона, а руководствуясь своими симпатиями к стороне процесса или своими карьерными соображениями, либо тем, что ему кажется требованием здравого смысла, то обычно такие решения мы называем неправильными, а наличие подобных оснований дает возможность обжаловать эти решения в вышестоящей инстанции. Как отмечали противники этого направления, судебное решение можно с тем же успехом объяснить исходя из содержания примененных норм и исходя из несварения желудка судьи, по причине которого этот судья не стал вдаваться в обстоятельства дела и вынес произвольное решение.

Подход Холмса и других реалистов актуален для изучения поведения судей в сложных делах, где юридические нормы не дают однозначного ответа — в этих случаях на судью, помимо собственно рассуждений о логических связях между нормами, несомненно влияют множество других факторов, которые юристам следует изучать, чтобы понять причины принятия судебных решений. Но нельзя отрицать того, что в достаточно широком диапазоне случаев судьи могут вывести решение путем логических рассуждений: сравнивая обстоятельства дела с содержащимся в правовом тексте предписанием и выводя из него достаточно однозначный ответ на то, как в данном конкретном деле должен быть решен вопрос о распределении прав, обязанностей и ответственности между сторонами дела. Если бы все в работе судьи определялось его привычками, предрассудками или карьерными планами, то тогда сама по себе деятельность по созданию законов и проверке решений в вышестоящих инстанциях лишилась бы смысла.

Дополнительная литература к 9.1

Контрольное задание к 9.1

Что означает реализм в правоведении? Какие основные моменты в процессах создания и применения права интересовали американских правовых реалистов? Обсудите плюсы и минусы скептицизма, который развивается представителями данного направления.

Информация взята из учебника Неоинституциональная экономическая теория. — М.: ДиС, 2006. Бренделева Елена Алексеевна.

В рамках теории прав собственности категория собствен­ность трактуется как «пучок» (набор) прав, которые обычно распределены в неодинаковых пропорциях между различными ли­цами.

«Полным» считается определение права собственности, предложенное английским юристом А. Оноре, которое включает 11 элементов:

1) право владения, то есть исключительного физического контроля над вещью:

2) право пользования, то есть личного использования вещи;

3) право управления, то есть решения, как и кем вещь может быть использована;

4) право на доход, то есть на блага, проистекающие от предшествующего личного пользования вещью или от разрешения другим лицам пользоваться ею (иными словами — право при­своения);

5) право на «капитальную стоимость» вещи, предполагающее право на отчуждение, потребление, изменение или уничтожение вещи;

6) право на безопасность, то есть иммунитет or экспроприа­ции;

7) право на переход вещи по наследству или по завещанию:

8) бессрочность;

9) запрещение вредного использования, то есть обязанность воздерживаться от использования вещи вредным для других способом;

10) ответственность в виде взыскания, то есть возможность отобрания вещи в уплату долга;

11) остаточный характер, то есть ожидание «естественного» возврата переданных кому-либо правомочий по истечении срока передачи или в случае утраты их силы по любой иной причине.

Несмотря на кажущуюся четкость в определении, эти 11 эле­ментов дают огромное количество комбинаций — примерно 1,5 тыс., а если учесть их варьирование по субъектам и объектам права, то разнообразие форм собственности становится, по словам Л. Беккера, поистине устрашающим.

С точки зрения экономистов-теоретиков прав собственнос­ти, подход с жестко проводимой границей между ситуациями, где есть право собственности и где его уже нет, не вполне кор­ректен. Право собственности — это непрерывный ряд, а не фиксированная точка. По замечанию А. Алчияна и Г. Демсеца, в какой мере то или иное правомочие на вещь принадлежит собственнику, можно судить по тому, насколько его решение предопределяет ее действительное использование.

По словам Г. Демсеца: «Когда на рынке заключается сделка, обмениваются два пучка прав собственности. Пучок прав обычно прикрепля­ется к определенному физическому благу или услуге, но именно ценность прав определяет ценность обмениваемых товаров… Экономисты обыкновенно принимают пучок прав как данный и ищут объяснение, чем определяются цена и количество под­лежащего обмену товара, к которому относятся эти права». Теория прав собственности исходит из базового представления о том, что любой акт обмена есть, по существу, обмен пучками правомочий.

6.4. Право собственности в США

Институт права собственности является одним из наиболее значи­мых и наиболее защищаемых в США правовых институтов. В 14-й поправке Конституции США установлено, что ни один штат не вправе «лишать кого-либо жизни, свободы или собственности без надлежа­щего судебного разбирательства».

«Собственность или право собственности можно определить как исключительное право владеть, пользоваться и распоряжаться веща­ми или правами, имеющими экономическую ценность». В США поня­тие собственности идентично понятию права собственности.

Классическое определение права собственности постоянно подвер­гается критике, и многие ученые пытаются дать свое определение пра­ву собственности. Вместе с тем классическая триада правомочий: вла­дение, пользование и распоряжение, раскрывающая понятие права собственности, остается главенствующей.

Под правом владения понимается практическая возможность обладания имуществом. Значение владения в праве собственности выра­жено в поговорке: «По закону владение составляет девять десятых». В период становления института собственности владение было равно­значно собственности. Право собственности как таковое служило для доказательства права владения имуществом. Право пользования представляет собой возможность эксплуатации имущества, извлечение из него полезных свойств. Право распоряжения – предоставленная лицу возможность по своему усмотрению принимать решения, которые бы определяли судьбу имущества (продавать, сдавать в аренду, уничто­жать и пр.).

Право собственности может относиться к материальной вещи, оно может относиться к правам, связанным и возникающим в связи с материальным объектом. Оно может, наконец, относиться к правам, имею­щим экономическую ценность, но не связанным с материальной вещью. Участок земли может быть в собственности. Аренда этой же земли также может быть объектом собственности (как право, связан­ное с материальным объектом).

По американскому законодательству, имущество делится на телесное, или «материальное» и бестелесное, или «идеальное». К материальному имуществу относится имущество овеществленное, эксплуа­тация которого связана с физическим господством над этим объектом.

Бестелесным «идеальным» имуществом являются права, имею­щие стоимость и денежную оценку. К такому имуществу американская доктрина относит то имущество, которое не имеет материального существования, такое как право на патент, право пользования чужой землей, оборотные документы. К «идеальному» имуществу следует отне­сти права на технические и нетехнические объекты промышленной собственности (изобретения, промышленные образцы, товарные зна­ки и фирменные наименования).

Имущество делится на движимое и недвижимое. «Земная кора и все вещи, накрепко с нею связанные, являются недвижимым имуществом, в то время как другие предметы и права, способные быть объектами права собственности, являются движимым имуществом. Иными сло­вами, недвижимости являются недвижимым имуществом, а движимо­сти – движимым имуществом».

Существуют различные виды права собственности на недвижи­мость в зависимости от объема правомочий, срока полномочий и субъектного состава собственников. Право собственности на недвижи­мость может быть безусловным, допускающим подчинение его усло­виям и пожизненное право собственности. Кроме того, существуют об­щая собственность и доверительная собственность.

Одним из наиболее своеобразных институтов англо-американского права является доверительная собственность, именуемая также фидуциарной, т. е. основанной на доверии собственностью (fiduciary ownership), или трастом (trust).

«Доверительная собственность на имущество имеет место, если кто­нибудь, обладая правом собственности на имущество согласно обще­му праву, несет согласно праву справедливости, в результате оказанного ему доверия или принятого им на себя обязательства, обязанность пользоваться имуществом в интересах другого лица».

Специфика института доверительной собственности состоит в том, что «происходит своеобразное расчленение права собственности: правомочия распоряжения, управления имуществом находятся в руках одного лица, а правомочия пользования выгодами, доходами от этого имущества принадлежат другому лицу».

Содержание этой формы собственности сводится к тому, что одно лицо, устанавливающее доверительную собственность, т.е. выступаю­щее как учредитель (settlor), передает другому лицу, именуемому доверительным собственником (trustee), имущество для управления в интересах обозначенного им одного или нескольких выгодоприобретателей, называемых бенефициарами (bеnеfiсiаrу).

При регулировании отношений доверительной собственности в ан­гло-американской системе права основную роль играет судебный прецедент, однако большое практическое значение также имеет Свод пра­вил о доверительной собственности. В некоторых штатах действует Единообразный закон о доверительной собственности. Кроме того, есть специальные законы, касающиеся от­дельных видов траста.

Для установления доверительной собственности не требуется соблюдение каких-либо формальностей. Необходимо лишь сделать заявление, что на определенное имущество устанавливается доверительная собственность в пользу определенных бенефициаров. Если доверительная собственность устанавливается на недвижимое имуще­ство, заявление должно быть сделано в письменной форме.

Доверительный собственник, получая имущество, несет перед бенефициаром обязанность по управлению им наилучшим возможным для него, доверительного собственника, образом и извлекать из имущества максимальные доходы, совместимые с заботливым управлением. Доверительный собственник обязан передавать бенефициару все выгоды и доходы, полученные от управления.

В том случае, если доверительный собственник нарушает свои обязанности и причиняет бенефициару ущерб, он обязан возместить его из своего собственного имущества.

Права и обязанности доверительного собственника. Первая основ­ная обязанность доверительного собственника – обязанность управ­лять имуществом, находящимся в доверительной собственности, в точном соответствии с указаниями учредительного акта в интересах выгодоприобретателя.

Во-вторых, доверительный собственник обязан проявлять необходимую меру заботливости. Что это означает, решает в каждом конкрет­ном случае суд.

Третья обязанность собственника – это обязанность обеспечивать сохранность имущества. Изначально траст вообще не предполагал какую-либо возможность распоряжения, т.е. практически права переда­вать имущество, находящееся в доверительной собственности, довери­тельный собственник не имеет. Он должен только его сохранять и заботиться о том, чтобы оно было.

Четвертая обязанность доверительного собственника (траста) ­это обязанность отчитываться перед выгодоприобретателем по всем делам, связанным с управлением имуществом. Соответственно, бене­фициар (выгодоприобретатель) имеет право требовать предоставле­ния отчетов.

Доверительный собственник, по общему правилу, исполняет свои обязанности лично, и в принципе недопустима передача его полномо­чий какому-либо другому лицу. Но если он все-таки в силу каких-то обстоятельств вынужден прибегнуть к помощи других лиц, то в этом случае он все равно отвечает за действия своего поверенного.

Следующая обязанность доверительного собственника – обязанность передавать бенефициару все доходы и все выгоды. Права оставлять какие-либо доходы себе у доверительного собственника нет. С точки зрения американского законодательства, действует обратное положение, где доверительный собственник имеет право на вознаграждение.

Прекращение доверительной собственности. Доверительная собственность прекращается, когда либо достигнуты цели, для которых доверительная собственность создавалась, либо по истечении срока, на который устанавливалась доверительная собственность, либо при наступлении обстоятельств, которые в силу учредительного акта прекращают существование доверительной собственности. Кроме того, доверительная собственность прекращается смертью бенефи­циара.

Основные модели права собственности

В качестве особой модели права собственности следует назвать право собственности по римскому праву. Собственнику принадлежала абсолютная власть над вещью, собственнику предоставляется абсолютное право защиты его нарушенного или оспариваемого права, применяется неограниченная виндикация. При этом не допускается существование нескольких собственников на одни и тот же объект.

Разделенная собственность (dominium divisum) ) вопреки традиционному учению о неделимости римского права собственности зародилась уже в римском праве, хотя модель разделенной собственности характерна для феодального общества. А.В.Венедиктов считал, что эмфетерические и суперфициальные отношения в римском праве можно рассматривать не с позиции трактовки их как вещных прав, а с точки зрения разделенной собственности, поскольку эмфитевт и суперфициарий обладают полномочиями собственника в отношении принадлежащего им земельного участка. Для разделенной собственности характерен раздел правомочий собственника между двумя субъектами, каждый из которых является не полным, но все же действительным собственником, как бы не была ограничена возможность извлечения выгоды одновременно двумя субъектами. При такой модели верховный и подчиненный собственник являются собственниками и в отношениях с третьими лицами, и в отношении друг друга.

От разделенной собственности следует отличать модель фидуциарной собственности или двойственной собственности (dominium duplex), при которой фидуциант и фидуциар являются полными собственниками, но лишь в разных областях отношений: фидуциар – в отношениях с третьими лицами, а фидуциант – в отношении самого фи, дуциара. Понятие разделенной собственности применяется в римском праве к понятию бонитарной собственности, поскольку собственность квиритского собственника считается почти во всех отношениях лишь номинальной, реальной же является собственность бонитарного собственника. А.В.Венедиктов считал, что разделенная собственность отличается от бонитарной и от фидуциарной тем, что бонитарный собственник был полным и действительным собственником по преторскому праву, квиритскому же собственнику его «голое право» не предоставляло ни реальной власти, ни какого-либо права использования вещи (ИА.Покровский. История римского права).

В англо-саксонской системе права применяется модель доверительной собственности — траст (англ. trust — доверие) — сложная система отношений, при которой учредитель траста — собственник (сеттлор) наделяет своими правами управляющего (трасти), который, выступая в имущественном обороте в роли собственника, должен отдавать полученный доход выгодоприобретателю (бенефициару), действуя в его интересах (собственник-учредитель и выгодоприобретатель-бенефициар могут и совпадать в одном лице). При этом считается, что каждый из названных участников отношений траста в определенном объеме имеет правомочия собственника, т.е. каждый из них является субъектом права собственности (Р.Л. Нарышкина).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *